#кабаны #текст

В честь февраля повешу тут свой старый текст про мое первое в жизни тропление кабанов )

ПАМЯТИ ФЕВРАЛЯ

Бобры научили меня любить ноябрь, а кабаны – февраль. Было это так. Мы с семьей еще жили в деревне Орехово, в семи километрах от конторы заповедника. Были дни, когда я, по техническим причинам, ходила в контору пешком. И вот февральским днем обычным я шла по дороге через лес и увидела свежие следы кабанов. Не выдержала и пошла по ним. Надо было в контору, но я не сдержалась.

И не «в пяту пошла», нет. Оглядываясь и замирая, пошла по свежим следам. Следы вели в светлый соснячок рядом с густыми еловыми посадками. Сквозь ветки я увидела их – кабанов. Они что-то делали. А кабаны увидели, вернее, услышали меня.

Заухали, захрустели ветками, ушли в ельничек, наполнили его собой. Ого! Кажется, они как раз обустраивали гнездо, чтобы лечь. Так мне показалось. Гнездо под сосной было шикарным. Бортики из цельных елочек и можжевеловых веток, подстилка из травы. Несколько веток было брошено возле гнезда, поэтому я и подумала, что прервала важный процесс. Устыдилась и ушла.

Снег был старый, крупитчатый. Неглубокий снег мягкой, «сиротской» зимы. Пела большая синица, очень желтая, очень звонкая. Небо было унылое и мокрое, белесое. На снегу россыпь лесного сора – березовых семян, ошметков сосновой коры. Под слоем февральского снега уже зарождалось какое-то волнующее предчувствие… Синица тонко чует перемену в воздухе, я – вслед за ней, тоже.

Сосновую хвою треплют порывы ветра. Вот такие февральские дни казались мне в городе безотрадными и пустыми. Ветер, серый гололед, или слякоть. Ненавидела такие дни, гнала их прочь. А в лесу, как оказалось, расцветает даже февральский серый день. Этот день уже подарил мне букет теплых мохнатых кабанов, хрюкающих в еловой гуще. А то ли еще будет… Я решила идти не в контору, а туда, откуда пришли кабаны, в недра февральского леса. Там меня ждала интересная история.

Это была моя первая зима в заповеднике, кабанами я еще официально не занималась. Но жадно к ним приглядывалась. Мне надо было писать отчет или статью, или что-то еще по своей теме, в памяти это уже стерлось, а тот день, во всей своей тонкой прелести останется со мной на всю жизнь. Я отправилась тропить кабанов – в первый раз. Знала конец истории – стадо кабанов устроилось на отдых на краю густых еловых посадок, и решила прочитать эту историю, написанную по последнему февральскому снегу, от конца до начала.

История оказалась драматичной и содержательной. За стадом кабанов, идущим гуськом, дружно прыгавшим через болотные кочки, след в след бегущим по сосновому бору, увязались волки. Я, нагибаясь под ветками, чувствуя себя уже почти кабаном, думала о том, как страшно, наверное, было тому, кто шел последним. Как он спешил, прыгал, маленький, испуганный.

На сфагновом лесном болотце была схватка – все болотце до самого мха утоптано копытами и лапами. Кло-чья шерсти – волчьей и кабаньей (сунула в карман), кровь. И вот какое дело – кабаны топтались сплоченно в центре болотца, волки наскакивали со всех сторон, и отлетали прочь. Никого не взяли! Ни единого самого маленького кабаненка. И дальше упорные следы хищников. Нет, нико-го не взяли, вернулись ни с чем. После гонки этой, после схватки, разгоряченный секач расковырял лед и лег в лужу. Жарко!

По тревожному этому следу дошла до поймы – до черноольшаника. Там увидела человеческие следы, человек тоже шел за кабанами и волками – но со стороны реки. На берегу реки, под дубом, кабанья лежка. Дубрава перевернута, перепахана до палого листа, до черной земли. До весны кабаны докопались, отыскивая желуди. Некоторым желудям в феврале суждено было быть обнаруженными в лесной подстилке, их семядоли уже не дадут дубовый про-росток, но послужат другой жизни. Кабан семядоли про-жует, а шкурку гладкую, блестящую, выплюнет. В оставленных кабанами пороях ковырялись сойки. Я порылась тоже в порое, было приятно и волнительно капаться в чер-ной земле. Нашла желудевую шапочку.

Земля была еще холодной, но уже чуть-чуть пахла пробуждением. Пойма под снегом и льдом предчувствовала половодье, хотя, казалось бы, река еще спала. Может быть, снег еще выпадет, и не раз. Впервые мне не хотелось торопить весну, хотелось прожить во всех подробностях оставшиеся дни календарной зимы, по-новому приглядеться к февралю-незнакомцу.

Есть у нас специальные рецепторы, рецепторы весны. Они улавливают самую маленькую ее концентрацию в воздухе. Зачем они нам нужны, не знаю.

На следующий день я все-таки добралась до конто-ры и пришла к Н.В. со своими наблюдениями и клочьями звериной шерсти в кармане. Он развернул карту, и мы вместе проследили всю эту лесную историю. Следы человече-ские были, конечно же, его следами. Он тропил тех же ка-банов и волков – но с другого конца. Шерсть оказалась, и правда, кабанья и волчья. Кабаны – молодцы.

Знаю, – говорил Н.В., – этих кабанов. Большая свинья, подсвинки, сеголетки и секач с ними? Они раньше жили на Чертоплясе. Омут такой – Чертопляс. Волки этих кабанов по всему заповеднику гоняют.

– Не взяли, значит, волки никого. Ну ничего, еще возьмут.

Надеюсь, нет, – подумала я. С ними же секач. Я бы-ла на стороне кабанов.

Потом февраль закончился и начался март, солнце плавило снег. Пришел Н.В. и предложил мне съездить по-смотреть тех «моих» кабанов, пока не началась распутица. Волки загнали кабанов за самую Липовую гору.

Солнце слепило глаза, снегоход перегревался. Я в деревянной, как гроб, нарте, вцепилась в борта ее, прошло-годние ягоды шиповника летели мне в лицо. Кабанье гнездо из шиповника на берегу озера. Следы лап и копыт, кровь. Череп кабаненка – жадно обглоданный хищниками.

0:1 в пользу волков. Им тоже надо есть, никто не спорит. Но обидно пережить зиму и все-таки погибнуть в самом начале своей второй в жизни весны, когда солнце заливает пойму, играет на красных, промороженных и от-таявших ягодах шиповника. Стадо кабанов снова уходит с насиженного места.

А Н.В. говорил – волки пристроились за кабанами и по одному сеголетку «отщипывают», так и ходят за ними всю зиму, пока сеголетки есть. Им, самое главное, застать кабанов врасплох, чтобы они не успели сбиться в кучу. Стараются поднять их с лежки: кабаны спросонок бегут в разные стороны, и тут волки хватают самого крайнего поросенка. С взрослым кабаном дело иметь опасно, а сеголеток – им в самый раз.

Потерпите, кабаны, уже весна – думала я, убирая в рюкзак череп сеголетка.

Мне было в тот день печально, волнительно и сол-нечно. Жизнь вновь и вновь только начиналась.